maxss

Вчера объявили о смерти Михаила Калатозишвили, который снял "Дикое поле". Главное полотно его великого деда - Михаила Калатозова - "Летят журавли" я наглухо не помню, потому что смотрел его в несознательном возрасте. Помню только недавно читанный отзыв Сергея Соловьёва, который в своих мемуарах писал, что как-то раз, стоя в прихожей в пальто и уже собираясь уходить, зацепил взглядом начавшихся по телику "Журавлей...", да так и остался стоять в пальто, пока не посмотрел весь фильм.

Для меня это - самая хвалебнейшая из возможных рецензий, к тому же озвученная устами человека, изменившего мою жизнь своей "Ассой" и "Чёрной розой...".

А вот "Дикое поле" я даже успел поругать. Помню, мы смотрели его с каким-то неумным скепсисом (что нам, обычно, несвойственно). Но ведь - смотрели! Более того, на следующий день я с ужасом обнаружил в себе некое приятное послевкусие по поводу этого фильма. А через неделю понял, что хочу его пересмотреть и - ой бля баклан, за базар не отвечающий - желал бы даже иметь его в домашней коллекцией. Ибо хоть уважаемый djtigerrat  и ругал определение "атмосферность", я-то это туманное  определение весьма люблю. Поскольку туда помещается вся нелогичная фигня, которую я не в состоянии разложить по полкам.

"Дикое поле" атмосферно. Там настроение есть. Там есть какая-то зыбкая фиганда, которая затягивает. Обаяние - вот как бы я это назвал сейчас. Я не помню, как зовут этого сериального актёра, который играет в "Поле" местного анискина, но делает он роль с такой виртуозностью, с такой верой и знанием жизни, что уже одна эта роль, на мой вкус, искупает недостатки фильма.

Мне очень жаль Калатозишвили. Очень. Помню, по телику, во время обсуждения картины, он выглядел таким беспомощно-обаятельным, смешным винни-пухом. Помню его переживания, его отклики на каждую резкую реплику. Такие типично интеллигентские реакции художника, которого, как известно, "может обидеть каждый". Я последний год подспудно ждал, что "Дикое поле" - это только начало, аванс, за которым воспоследует что-то куда более Настоящее, что это только замах, за которым последует страшный удар в самое сердце. Увы. Не последовал. 

Творческая жизнь Калатозишвили пришлась на смутное время, когда по экрану гарцевали всякие кокшёновы и панкратовы-черные. Говорят, что в 90-е у нас был шанс на большое кино. Но любовная лодка разбилась о быт. Жаль. Жаль, что смешные интеллигенты не получили возможности на полнокровное творческое высказывание. Что всё осталось на уровне намёка, замаха, неявного веяния.

Смерть Калатозишвили дала ему индульгенцию (в которой он, правда, вряд ли нуждался): теперь уже никто не вменит ему в вину то, что он якобы исказил исходный хтонический текст погибших  Луцика и Саморядова, потому что он теперь может обсудить это с ними в Полях вечной охоты...

Всякий раз, когда умирает человек, не высказавшийся до конца, не исчерпавший себя до донца, я чувствую себя так же, как в детстве, когда двоюродный дядька Серёга подсовывал мне пустой фантик как обычную конфету.