maxss

Вообще, я оперу ещё в детстве отлюбил. Потому что юность пришлась на 90-е, а какая в жопу опера в девяностых? Где, блять, девяностые, а где опера? Вот-вот. Но сегодня чудом попал на финальный прогон "Севильского цирюльника", поставленного в нашей опере питерским режиссёром Алексеем Степанюком. Премьера случится завтра, поэтому я горячо рекомендую землякам-челябинцам её посетить, буде таковая возможность возымеется. Не пожалеете. Мало где оперная прима в стрингах поворачивается к залу раком. Это - зрелище.

Не, ну надо понимать, что Опера - это храм Мельпомены, там служат музам, не суетясь и не опускаясь до хуйни, там, среди тяжелых портьер и резных деревянных дверей, среди лепнины и зеркал, реально чувствуешь дыхание времени и испытываешь невольное, практически школярское, чувство уважения к некоей Легенде Театра. И когда идёшь за кулисами, стараясь двигаться потише, чтобы не тревожить нервенничающих по поводу предстоящей премьеры актёров, и внезапно слышишь пронзительный писк сигнализации, то подпрыгиваешь вдвое выше, чем мог бы. Ибо а) сам звук сигнализации в кулисах, мягко говоря, удивляет и б) когда этот звук издаёт скутер... Это да.
- Они на нём в первом акте на сцену заезжали, - шепчет мой провожатый. И тут я понимаю, что ждёт меня не совсем обычное зрелище.

Второй акт начинается с того, что Розина лежит на огромном многоспальном траходроме, одетая в лаковый алый корсет, чулки и сапоги в тон корсету. На задник натянуто колоссальное изображение "Витрувианского человека" и несколько медиков во вполне советских нарядах ведут некий ученый спор, водя по изображению вполне современной (резина, аллюминий) ортопедической тростью. Приходит медбрат, Розина, не прерывая арии, сначала ездит на нём, шлёпая по жопе некоей имитацией мухобойки с кожаной шлёпкой, после чего, набрасывая алый пеньюар, приковывает наручниками стонущего от счастья медбрата к кровати. Нехуёво, да?

При этом звучит Моцарт Россини, актриса поёт чисто, и вообще, если закрыть глаза, или просто отвернуться от сцены и бросить взгляд на интерьер, то можно вполне себе ощутить некоторую академичность действия.

Декорации вроде выглядят как типичное средиземноморское палаццо, но благодаря советским нарядам врачей, узнаваемой предметной среде (пластиковые стульчики, пластиковые чашки для кофе, огромная эмалированная кастрюля, больничный инвентарь) они моментально начинают восприниматься как сталинский ампир, заселённый постсоветскими персонажами. По мысли режиссёра Степанюка, доктор Бартоло - действительно доктор, врач. Причем, его больница ощутимо напоминает дурдом. Ибо там один врач постоянно ходит с сачком и ловит невидимых бабочек, с лицом охуевшего от счастья Паганеля, а еще один носит на голове вместо шапочки красное полиэтиленовое ведро. Более того, на заднем палне постоянно провозят каких-то больных, а иногда там ходят пациенты, явственно напоминающие не то зомби, не то оживших мумий, обернутых в бинты.

Честно говоря, на мой взгляд, чтобы в полной мере оценить иронию Степанюка, надо неплохо помнить классическую версию оперы. Потому что те изменения в либретто и некоторые музыкальные импланты (например в первом акте, как мне рассказывали, в музыкальную ткань вторгается электрогитара, хотя есть и более тонкие изменения) которые сконструировал режиссёр, достаточно аккуратны. Но эта версия "Цирюльника" вообще-то - чистое визуальное действо.

Степанюк сделал с некогда обожаемым мною Моцартом Россини (буагагага!) то же, что сделал с литературой Сорокин. Есть некие паттерны восприятия, есть некая повествовательная ткань. И постмодернист делает коллаж, обманывая воспринимающего, помещая устойчивые паттерны в чуждую им среду, смещая фокус и, тем самым, обессмысливая миф, низводя всё до чистой эстетики. Новизна контекста рождает новизну эстетического контакта. У меня было сильное искушение спросить г-на Степанюка "в чём, собственно, состоит режиссёрский мессидж? каково химическое содержание того плевка, который он совершил в сторону пафосных гарпий, увенчанных огромными каменными серьгами и обычно населяющих партеры?". Но во-первых, умножать премьерное волнение всегда грех, во время прогона и и без журналюг тревог хватает. А во-вторых, мессидж постмодернистского действа всегда тождествен вестнику. И нехуй тут искать тайных смыслов.

Я уверен, что завтрашний день ознаменуется лишь одним словом - Глумление. Нехуй, нехуй. Челябинску полезно бы повторить, что акт культуры лежит за пределами среднего школьного курса правописания и дешёвое морализаторство никак не способно сподвигнуть зрящего к катарсису. Со времён "Цветов зла" и эстетизированной Бодлером дохлой лошади минуло полтора века. Однако культура по-челябински - это зачастую абсолютно выхолощенное и стерильное нечто, исключающее любой аромат, кроме нафталинового.

Как говорит один мой знакомец, немало времени отдавший нелёгкому делу криминализации России: "Я за любой кипеш, кроме голодовки". В этом контексте "Севильский цирюльник" как раз воспринимается, как правильный кипеш.