maxss

и вот ведь пиздец какой: проснулся от того, что до смерти захотелось тутовых ягод. Но не так, чтобы сидеть - как сейчас - за своим любимым столом и лопать тутовник, созерцая любимые розы, одуряюще пахнущие с подоконника. А чтобы голышом, чтобы босыми ногами шлёпая по прогретой пыли, чтобы рубашкой махая, чтобы вокруг плюс сорок, чтобы воздух звенел от жара, чтобы камни трескались, чтобы мне снова двенадцать лет, чтобы... Чтобы...

чтобы с утра, скача на одной ноге, уже обутой в сандалию, пытаться одновременно напялить вторую сандалию на ещё босую лапу, сжимая в руке кусок белого хлеба с мёдом, пихнуть ободранную голубую калитку боком, вывалиться в проулок и мчаться по перегоревшему навозу к сбросу, туда, за поворот, где на бережок выползают греться "китайки", такие огромные, что там, в России, никто не верит, что есть на свете такая рыба, чтобы по дороге дёрнуть с колхозного поля пару кукурузин, чтобы потом сварить их с солью.

чтобы объевшись медовых зёрен, завалиться в тени камышей и высматривать чудо-зверя по имени Выпь, похожую одновременно и на птицу и на чёртичто, чтобы сквозь дрёму слушать, как уходит по сбросу с хлопковых полей прозрачная стеклянная вода, в которой лениво поворачиваются тёмные сазаны, чтобы потом брести домой, таща за собой неподъёмный от холодных рыбин кукан, чтобы заходить в дома к родным, до оскомины есть алычу, пуляя сопливенькими косточками через пальцы, словно скручивая ими, пальцами, чей-то невидимый нос в "сливу", чтобы задохнувшись от аромата свежего чурека, вгрызться в серединку, проесть там дырочку и смотреть сквозь неё на убегающую вдаль сонную улицы, чтобы слушать горлинок, поющих в розовом дереве, заплетшем всю западную стену нашего домика, чтобы поставить на стол банку с богомолом и смотреть, как интеллигентно он поедает противных мух, словно недобитый буржуй, держащий рябчика, чтобы потом ещё читать, валяясь в винограднике и, взвизгивая, плюхаться в жестяную ванну с прогретой  водой.

чтобы потом снова бежать, взбивая пыльные облачка, за вадиковой ослицей, старой и капризной дурой, чтобы потом самому взгромоздиться на грязную кошму, заменяющую седло и превентивно стукнув старую дуру по носу, крикнуть "а пошла!", и гарцануть по улице до хауса, где почти никого нет, потому что все спят, у них сиеста.

чтобы умирая от усталости, доехать до тётианиного домика, отправить старую дуру-ишачку домой, беззлобно хлопнув её по войлочному боку, потискать собак, пойти на старую летнюю кухню, налить ледяного мутного кваса, и, вопя от ужаса, разогнать пауков в кладовке, выгребая на свет кучу старых "Вокруг света" и "Наук и жизней", сладко пахнущих прелой бумагой, чтобы пока не опустится прохлада, рыться в них, чувствуя себя археологом, пока не придут Взрослые.

чтобы потом пойти на улицу, где все наши уже сидят на старом поваленном столбе и играют в "палача", чтобы договориться на завтра пойти на большой арык, чтобы когда это невозможно далёкое "завтра" наступит, упасть на скользкую глину в тени узловатой чинары и, уваськиваясь соком, жрать тутовник, размазывая его по лицу, бултыхая ногами в молочной воде, пугая змей. Тутовник... Тутовник...

...а ведь всего-то навсего вчера купили арбуз. И съели его с чёрным хлебом. И началось... Ёбаный сон... Бляцкий ёбаный сон... Где все были ещё живы.

Вообще, в детстве я был довольно-таки трусоватым парнем. Точнее, не трусоватым, а несмелым. Не было у меня того куража, который считался приличным любому правильному пацану. С другой стороны, "правильным пацаном" я вовсе не был. Синяя сторона Силы казалась мне не менее отвратительной, чем красная. Но один смелый поступок я случайно совершил.

Стоял чорный-пречорный ноябрь. Такое специальное время, когда снега ещё нет, а темнеет уже чуть ли не в пять часов. И слякоть кругом, как нефтяная лужа. И влажный холод ползёт за воротник. Иду я из школы, с какой-то ебанутой репетиции к Дню Кого-то Великого, перед кем мы, советские школьники, перманетно находимся в долгу такой степени неоплатности, что даже жить не хочется. Лет мне, наверное, двенадцать-тринадцать. И под мышкой у меня зажата гитара. Медово-жёлтая.

"Слышь, малолетка, пиздуй сюда нах". Совершенно стандартная фраза, тон которой по замыслу говорящего должен незамедлительно привести кишечник школьника в состояние полной готовности к моментальному опорожнению. А вот следующую фразу "Это... Ты чья лошадь?" надо бы перевести. Тогда "старшаку" считалось впадлу самостоятельно передвигаться по нашему околотку. Нужно было на ком-то ездить. А поскольку окрестности Челябинска не изобиловали мустангами и прочими лошадьми Пржевальского, наиболее доступным средством передвижения был попавшийся на дороге младший школьник. Если младшему школьнику везло, то всадник ему попадался добрый. Например, известный юный бандит Краб считался хорошим всадником. Сильно не бил, ездил редко. А вот наглухо ебанутый Волдым справедливо пользовался славой чумы египетской. Пиздошил до полусмерти и заезживал до полной потери школьных сил (читать дальше).

выношу из комментов:

помню, ребёнком проживал я в одном диком и страшном пригороде, где все цивилизационные точки были три тюрьмы, да восемь шахт. И был у меня там товарищ по играм в индейцев с литературным именем Владимир Дубровский. Честно. Прихожу я к нему как-то, звоню в дверь, а он орёт откуда-то их глубины хаты: "Заходи, открыто".

Зашёл я, ору ему с порога: "Вовка, ты где?!", он выходит из ванной, весь в задумчивости и говорит, пойдем мол.
- Решил я, - говорит, - хомяков искупать. Погрузил в ванну, открыл воду тёпленькую, а сам отвлёкся слегонца. Вспомнил через пятнадцать минут, думаю, всё, кирдык зверушкам.
- И чего? - спрашиваю. - Помэрла панночка?
- Да вот бы нахуй, - сказал Вовка и театрально расппахнул дверь.
В ванной стоймя, столбиками плавало штук восемь хомяков. Раздутые защёчные мешки придавали им какую-то важность. А между ними плавала пара уже подраскисших бумажных корабликов.
- И долго они так?
- Да с полчаса уже.

Потом мы их достали и накормили до отвала, не стали ждать, пока они как "Варяг" на грунт залягут, пожалели. А вообще, я зверушек всегда жалел. Они же балбесы смешные. Особенно некоторые.