Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

50


Сегодня мне исполнилось пятьдесят лет. Для меня это — сакральная цифра, поскольку именно столько было отцу, когда рыжеватые комья земли застучали в крышку его гроба. Я стоял и смотрел, глухой от горя, и думал: а я? доживу ли я хотя бы до пятидесяти?

Мне очень повезло. Меня не убили, я не сторчался, не спился (хотя пробовал), не попал на войну, не оскотинился, можно долго перечислять. Я рад, что дожил. Я рад, что у меня есть друзья. Я благодарен всем, кто поддерживал меня все эти годы.

Буду ещё. Спасибо.

Простите нас, Александр Сергеевич

В истории российского новояза было много отвратительных моментов, но вот, какая штука: ты всё время ждёшь, что некое  омерзительное выражение умрёт и станет могильным камнем над всеми остальными. Вот, например, сдохнет популярный в 90-х глагол "исполнять" и всё. Больше этого тупого жаргона в русском языке не будет. Вжух! И все станут Пушкина цитировать абзацами, и вообще как анделы небесны словеса плести, как кружева. Туруру! Туруру!

Но, нет же, это иллюзия. На замену павшим всегда приходит новый "герой". Последний паразит, который я всё никак не могу понять, никак не могу инкорпорировать в повседневный вокабуляр — это лексический ублюдок "в моменте". Чоблядь? Что эта ебанина обозначает?! "И если смотреть в моменте..." — это на каком, сука, языке? Как я должен это понять? "Смотреть в моменте"? "Слушать во времени"? "Осязать в пространстве"?

Чемпионом нескольких прошлых лет была "история". Всё вот это: "эту историю мы закончили", "эта история не про социальные вопросы" и так далее, но "эта история" хотя бы не такая противная была. Она как-то с повседневностью монтировалась, нормально вырастала из языковой ткани. А в рассматриваемом случае видится тупая калька из какого-то из басурманских языков, тупо налепленная на наш язык, как лейкопластырь. Тьфу. И эти люди запрещают мне говорить слово "хуй"?! Да уж лучше "хуй", чем "в моменте". 

«Исчезновение Стефани Мейлер» Жоэля Диккера

Сейчас расскажу про книжку, которая точно украдёт ваши выходные и подарит радость запойного чтения. Это «Исчезновение Стефани Мейлер» Жоэля Диккера. В юном возрасте он написал «Правду о деле Гарри Квеберта», ставшую мировым бестселлером. И вот опять.


Маленький курортный городок Орфеа, недалеко от Нью-Йорка, живёт театральным фестивалем, который приманивает состоятельных туристов со всей страны. В 1994 году во время фестиваля происходит массовое убийство. Два отважных копа находят убийцу, но спустя двадцать лет молодая нью-йоркская журналистка заявляет, что они хлопнули не того парня. И начинается.

Каскад ложных финалов, череда семейных драм, подноготная тихого с виду городка – всё, как мы любим. Тихое сползание человека в психологическую и финансовую яму, откуда не выбраться. Убийство как единственный способ спасения. Сложное переплетение мотивов. Столкновение миров. Диккер там понавертел, конечно. Местами маленько наголливужено, конечно, но это – не высоколобая драма, а детектив, цель которого – запутать и до конца держать читателя в напряжении.

Если вы читали «Гарри Квеберта», это отличный способ вспомнить приятные впечатления от этой книги. Если не читали – вас ждёт увлекательное путешествие по пряничному городку, где все всем врут и где между аккуратных домиков ползают ядовитые гады. Приятного чтения!

Тайна в его глазах, 2009


Щас такое кино посмотрел, аж в прострацию впал. Чтобы вы понимали, это такая драма, что я тупил в титры несколько минут, перемалывая финал. Это при том, что я американский римейк смотрел месяц назад и сюжет хорошо помню. Называется «El secreto de sus ojos» (Тайна в его глазах, 2009). Название, согласен, как для телемыла на России-1, но фильм потрясающий. Аргентинцы с испанцами сняли.

Буэнос-Айрес, 1974 год. Жестоко забита и изнасилована юная нимфа. Никаких зацепок нет. Судебному клерку Бенхамину Эспозито поручают по-быстрому расследовать дело и сдать в архив. На следующий день берут двух подозреваемых, но очевидно, что признание из них выбили дубьём. Эспозито говорит с мужем убитой девочки и с коллегой, старым алкоголиком Пабло Сандовалем берётся за расследование, как нужно. Увы, несмотря на то, что их покрывает начальство в лице красотки Ирене Менендес Хейстингс, у них мало, что выходит.

90-е годы, прошло двадцать пять лет. Постаревший и вышедший на пенсию Эспозито понимает, что это дело настолько крепко повлияло на его жизнь, что он решает написать о нём книгу. Постепенно всплывают кое-какие подробности. И потом начинают один за другим бабахать катарсисы такой силы, что если б я римейк не посмотрел, разревелся бы, как маленький.

Блистательная актёрская игра, режиссура, операторская работа – фильм не зря получил «Оскара» и ещё кучу наград. Больше двух часов (это не лёгенькое кинцо под пивко), но когда погружаешься в ритм картины, не понимаешь, куда вообще всё это время девалось, просто сидишь, открыв рот, и шепчешь: сука, Кампанелья, как ты это снял вообще?! Хуан ты такой, Хосе! Что ты со мной натворил?! Как такой сценарий можно было написать?

Короче, если хотите по-настоящему вздрогнуть вечером, посмотрите «Тайну в его глазах». Если вас не пугают длинные медитативные ленты, офигеете. Я до сих пор отхожу, никак отойти не могу, пойду за вискарём. Чин-чин. Фух…

PS голливудский римейк с Джулией Робертс и Николь Кидман подинамичнее, но он уж очень голливудский. Хотя, это одна из лучших работ Робертс, если честно. Но сам фильм так, лаунж кавер, на мой вкус.

Галка

Утром ходили с Чижом гулять и видели галок. Не то, чтобы я раньше никогда не видел галок, просто в этот раз почему-то обратил внимание на их взгляд. И знаете, что? В глубине души галка явно думает, что она – орёл. Она смотрит на тебя так, как будто ты должен ей очень, очень много денег. Как будто ты ей столько должен, что еле-еле проценты покрываешь и она сейчас вот прилетела за очередной данью.

Когда галка смотрит на тебя, то на как бы говорит: «преклони колени, смерд». А она, кстати, не одна. Их там стая целая и каждая как бы говорит взглядом: «преклони, или я щас своих позову». И у неё ещё маска чёрная, а затылок седой, как у чиновника. И важная она, как кадет на праздничном параде.

А потом замечаешь, что головушка у неё такая махонькая, что мозгов туда может поместиться ну с горошину, ну не больше. Ну и сразу же смешно становится. Взгляд, осанка – понты сплошные. Всё, как у людей.

На бегу

Вчера выхожу из кафе и направляюсь в алкомаркет за сигаретами, жмурясь от закатного солнца. Когда глаза привыкают к свету, первое, что выхватывает взгляд из негустой толпы прохожих, движущихся навстречу — молодой человек, одетый в стиле "Острых козырьков": бриджи, синие чулки, пальто и кепка. И усы у него щёгольски подвиты кверху.

Следующий за ним персонаж выглядит чуть постарше, половина его головы выкрашена в вырвиглазно жёлтый, вторая — в неоновую фуксию.

Обоих юношей провожает взглядом расплывшаяся женщина. Ей нет ещё и сорока, но бесцветные глаза, густо обведённые голубым, выглядят как у шестидесятилетней. На её лице появляется сложная смесь жалости и откровенного презрения. Она стоит у крыльца алкомаркета, ёжась от влажного ветра и пытается прожечь глазами спины удаляющихся молодых людей. Но они уходят вдаль по улице, каждый по своим делам, совершенно игнорируя её красноречивую оценку, от чего она ещё глубже прячется в высоком воротнике, как черепаха, и издаёт мучительный вздох.

Меня обгоняет девушка в тяжёлых ботинках на толстой подошве и коротком плаще из кожи дерматина, кепка от Burberry повернута клетчатым козырьком назад. Женщина стреляет в спину и ей. И снова заряд презрения растворяется в сером челябинском воздухе, не достигнув цели. Я прибавляю звук в наушниках. Насмешливый чёрный голос лениво говорит поверх мурлыкающих гитарных битов: picture me rollin'... oh, wee... picture me rollin', babe.

Я смеюсь просто так. Просто потому что уже весна и на улице столько молодых и свободных людей, делающих улицы чуть ярче.

Чёртово колесо

В субботу утром слёг с ангиной, а у меня железное правило: заболел — первые несколько дней вообще не двигайся. Совсем. Лежи, как мертвец. Разрешается делать три движения: держать айпад, подносить ко рту кружку с клюквенным морсом и ходить в гальюн, ибо морс способствует. 

Соответственно, тут же накинулся на чтение и открыл 800-страничный роман Михаила Гиголашвили "Чёртово колесо", о котором слышал много хорошего. Роман получил хорошую критику, какую-то из главных русских литпремий, короче, погрузился я туда с ушами. В жизнь тбилисских наркоманов конца 80-х годов. Залпом прочёл половину и обнаружил удивительную вещь. Все эти словечки — кукнар, чек, мацанка и т.д. — я давно должен был бы забыть. Но оказывается, они выжжены во мне очень глубоко, на уровне детских страхов. Я тут же вспомнил банду анашистов, которая пряталась в непролазных кустах тамарикса за школой им. Лермонтова, где мы с соседским Наилем баранов пасли. Вспомнил, какими становятся глаза человека, который курит лютый план по пять раз на дню. 

Потом выходные прошли, навалилась работа, чтение пришлось отложить. А сегодня на меня напала бессонница, я снова взял в руки айпад и понял, что дочитывать не хочу. Хороший роман? Да. А дочитывать не хочу. Дело в том, что как мне показалось, Гиголашвили события интереснее людей. Все эти Ладо, Бати, Серго, Гуга, Мака, практически не отличаются. Длинный ряд безликих статистов. Только после трети текста мы, например, узнаём, что у следователя Пилия рыжие волосы. До этого он личными приметами не обладает, а он — один из главных злодеев. 

Зато процесс варки героина из кукнара автор описывает так, как повар описывает приготовление любимого блюда, как изменился цвет раствора, как наркоманы пускали слюни в ожидании, пока раствор процедится и так далее. Процесс сбора мацанки тоже расписан по-прустовски, надо сжать конопляную головку "до холодка" и т.п. Возможно, Михаилу Георгиевичу хотелось показать безликость массы перед Неутолимой Жаждой Вмазаться, но... 

А мне как раз про людей интереснее. Ну и ещё одна забавная претензия. Я на днях прочёл большое интервью Гиголашвили, где он говорит, что ему больше всего важна лексика героев. Ну, я честно искал ту лексику. И честно признаем: Михаил Георгиевич, с точки зрения языка, не Липскеров, не Хемлин и не Алексей Иванов, который вообще свой собственный русский язык придумал. Роман написан достаточно просто: встал, пошёл, увидел. 

Гиголашвили не жестит, он не пишет полотно маслом, накладывая жирные мазки. "Чёртово колесо" будто намечено темперой на бумаге, очень ровно, лаконично, детали словно еле проступают из тумана, пугают намёками, а не самой жестью. Хороший роман? Да. Роман хороший. Только читать дальше не буду. Не хочу. Вот бывают же бабы такие — всё при ней: походочка как море лодочка, выразительное декольте, точёные ноги, глаза. А спать с ней не хочется. Никак. Так и "Чёртово колесо". 

Как мы ходили жениться

А вот ещё историю вспомнил, видимо, предстоящим Женским днём навеяло. Пошли мы как-то раз жениться. Не то, чтобы мы раньше никогда жениться не ходили, но тут случай особый, всё-таки семь лет вместе прожили, не хухры, извините за выражение, мухры. Стоял погожий ноябрьский день, тридцатиградусный ветерок приветливо холодил наши щёки.

А по субботам обычно женят молодых, пунцовеющих от срамных мыслей, с блестящими глазами, вот этих, которые ещё верят в любовь до гробовой доски, в то, что если ты нарожаешь целую армию, то потом тебе сорок стаканов воды к смертному одру принесут. В общем, суббота в Челябушке отдана юности и наиву. А таких, как мы, сплошь покрытых шрамами от расставаний и, прости господи, отношений, женят по пятницам.

И приходим мы, такие пупсики в пятницу... Отвлекусь. Поясню. Это мы как-то раз вместе в БЦ приехали, то ли что-то отдавать, то ли что-то забирать, нам друзья двери открывают, и ка-а-ак закричат: "Ой, пупсики приехали!". Мы такие: "Кто?", а они такие: "Да вы в зеркало на себя посмотрите". Мы смотрим, а там, в зеркале, действительно стоят два пупса в одинаковых детских шапках, нелепые и прекрасные, как поцелуй в морской волне на закате дня. И вот, короче, "пупсики приехали".

А там, в загсе у входа царила специальная тётенька, хлебосольная, как сама Русь Матушка. Она непонятным образом сочетала в себе величавость и угодливость: "Пуховички сюда, пожалуйста"; "А вот сюда присаживайтесь, пожалуйста"; "Вот вешалочка у нас"; "Вот сюда, пожалуйста, проходите". И всё это с материнской интонацией и умильным лицом, аж неловко. Мы, пожившие, даже пуховики снимать не стали, обрачевались, да и пошли, уже официальной парой, за текилой и лаймами.

А вот перед нами стояла пара понажористее. Высокий мужчина лет сорока пяти или чуть старше, которого хотелось назвать Партработником или ещё он походил на Ответственного Сотрудника. Он был немодно, но дорого одет, словно прилетел прямиком из начала 80-х, прямо с демонстрации трудящихся, так и не сняв бобровой шапки. Она же была чуть моложе, но броская, как Настасья Филипповна, яркая, с дерзкими ноздрями. Меж ними вилял паренёк лет пятнадцати, судя по всему, его сын. Он подавал кольца, страшно волновался, жаль, у молодой не было шлейфа, он бы его подержал.

Статная пара расписалась в книге росписей и чинно поплыла на выход, мальчик извивался между ними, мы скромно шли в кильватере, как две лодочки за линкором. Хлебосольная распорядительница с лёгким поклоном отворила и придержала двери, ласково сказав:
– До свидания!
– До свидания, – звонко крикнул мальчик и выпрыгнул во тьму.
– До свидания, – пророкотал ответственный мужчина, а ныне законный муж. И тут, когда дошла очередь прощаться до новоиспечённой жены его, та задрожала ноздрями, вспыхнула, от чего показалась ещё ярче, и содрогнулась всем существом.
– Да уж нет, – с непередаваемой брезгливостью пропела она и обои на стенах слегка скукожились от выплеснутого ею яда, – на этот раз уж, пожалуй, прощайте.

Мы ржали как два пупсика, конечно, в своих неснятых пуховиках и нелепых детских шапках, официально став ячейкой общества, а вскоре завели собаку, которая прямо сейчас пыпыфает в меня розовым носом, лёжа на своём волосатом ковре, и слегка храпит, прикрыв ухо рукой.

Сегодня у меня праздник. Всемирный день писателя.

Марина Степнова сказала, что писательство – это схима. «Мы готовы отказаться от множества реальных вещей ради вещей нереальных, несуществующих. Никакой надежды на успех нет». Она права, мы отказываемся от множества жизненных удовольствий ради наркотического опьянения, которое приносит текст.

Да, я не был летом в Турции. Но я сгонял в несколько мест, которые куда задорнее. Да, вы назовёте их нереальными, несуществующими, но это до тех пор, пока вы о них не прочтёте. Часто я писал до тех пор, пока не валился с ног от голода, потому что элементарно забывал поесть, например. Порой я отказывался от встреч с друзьями, от множества мелочей, которые кажутся важными большинству нормальных людей. Но я – не нормальный, к добру ли, к худу. Это моя жизнь, точнее, это – десятки моих жизней.

Напоследок анекдот. Приходит мужчина к врачу анамнез заполнять. Доктор спрашивает:
– Вы кем работаете?
– Я – писатель.
– Можете ничего не рассказывать, – говорит доктор, – я сам всё напишу.
И пишет: «Хронический алкоголизм, депрессия, бессонница».
Снимок экрана 2021-01-25 в 18.29.23
На скриншоте – статистика свежего романа, который вы прочтёте совсем скоро. В рабочем варианте он носил название «Поганая земля», но в процессе редактуры как-то переименовался и теперь называется «Святые Полуночники». Сейчас он проходит процедуру защиты прав, потом ему предстоит модерация и совсем скоро вы прочтёте несколько семейных драм, нанизанных на детективный сюжет в стимпанковых декорациях.

Искренне поздравляю всех коллег!

Мы, девочки из бедных семей, длжны помогать друг другу

Это была самая настоящая дыра, местами действительно омерзительная и, к тому же, выкрашенная в чёрный цвет. Но девчонки её почему-то любили, вероятно, за дешевизну, а, вероятно, потому что с клубами тогда вообще было негусто. Обычно я не заглядывал на танцпол, а просто сидел и пил с ними за длинным столом, облагороженным морилкой, чтобы не было видно застарелых пятен на столешнице. Это сейчас все знают название "чилаут", а тогда мы звали это место "предбанником".

Публика вполне соответствовала заведению с народными ценами. Там двигались белым (кололись героином – "угол" белого тогда стоил дешевле бутылки импортного пива) прямо в туалете, даже не прячась в кабинку, употребляли прочие препараты и потом ловили невидимые звёздочки под "техно" с обессмысленными лицами. Я выделялся среди них не только одухотворённым взором, но и тем, что представлял из себя честного алкоголика.

Я не помню, что тогда послужило поводом для вечеринки. То ли одна из девчонок удачно раздела группу тюменских вахтовиков на съёмной квартире, где они щедро расставались с заработками, пуская пьяные пузыри. То ли удачно продалась партия поддельных дипломов или лотерейные билеты хорошо ушли, не припомню. А может, кто-то из них в очередной раз выходил замуж, встречал любимого из армии, или провожал его туда – не помню. Помню только, что денег у нас хватало.

Как часто бывало в те суматошные годы, я оказался в цветнике один. – Пей, Макс, – кричали они, – пей, как в последний раз!
И я, конечно, пытался соответствовать. Но челябинская чуйка – жуткая вещь, это застарелое чукалово, вбитое в подсознание на уровне инстинкта, страшно мешает веселиться в публичных местах. Я нервно оглядывался в поисках свободного выхода, привычно нашаривал глазами наиболее отбитых охранников, потенциально опасных наркоманов, да и вообще всё вот это.

За соседним столом волновалась группа рабочей молодёжи в эластиковых костюмах. Им больно было видеть, как разухабистый молодой человек в одиночку пьёт сразу с десятью девушками, наглый как султан в гареме. Они исподлобья бросали в нашу сторону красноречивые взгляды. Я, на всякий случай, украдкой спрятал в рукав вилку. Мало ли, думаю, столько народу – это слишком даже для меня, а я тогда был в хорошей форме.

– Да расслабься ты уже, – улыбалась мне В., – мы тут часто сидим, тут безопасно.
– Угу, – отвечал я, делая вальяжный вид. Конечно, у В. был чёрный пояс по карате кёкусинкай, но это сомнительное преимущество в настоящей пьяной сваре в полутёмном предбаннике клуба, где пять минут назад какая-то девица присела помочиться прямо посереди мужского тулета, да так и задремала, журча на корточках. Когда охранник толкнул её ногой в плечо, она рухнула на бок, но так и не проснулась.

Наконец, этот момент настал. От юной биомассы отлепился самый смелый – как сейчас помню, очень высокий и тощий – молодой человек с нервным лицом, подошёл к одной из девушек и храбро бросил:
– Ну чё, сидишь такая красивая, пойдём к нам? Отдохнём.

С меня слетел хмель. Стульев там не было, мы сидели на длинных лавках, вылезать было неудобно. Я начал было неловко вставать, но В. сильно дёрнула меня за руку со словами: "Сиди и пей, мы сами справимся". Я начал слегка удивляться, но до конца удивиться не успел. Потому что М. встала с места, посмотрела ухажёру в глаза и с вызовом сказала:
– Слышь, пацан. Это моя тёлка, понял?

Пацан не понял. Он глупо улыбался и переводил незадумчивый взгляд с одного девичьего лица на другое. Тогда М. взяла подругу за уши и смачно всосалась ей в губы. Через десяток-другой секунд, выждав, когда градус охуения юных масс раскалится как вольтова дуга, М. отпустила девушку, снова повернулась к хулигану и с нажимом повторила:
– Это. Моя. Тёлка.
– Я же говорила, – шепнула мне В. – Этот фокус всегда срабатывает. Сто раз проверяли. Работает всегда. Со всеми и везде. Так что открой-ка ещё бутылочку.

Вы прослушали отрывок из радиопередачи "Годы и дни. Писатель вспоминает". У микрофона был Максим Бодягин.